Версий о ее появлении множество. Ф. Жудро считает, что эта икона находилась в православном Ильинском монастыре, который будто бы был основан в Белыничах еще в XII в. В. Л. Насевич предполагает, что она была вывезена Львом Сапегою в качестве трофея из России во времена так называемой Смуты в 1611-1613 гг. и позднее подарена монастырю кармелитов. Доподлинно известно, что в 1634 г. Казимир Лев Сапега. который получил Белыничи в наследство после смерти отца годом раньше, украсил этот образ дорогими камнями.

Само происхождение иконы споров не вызывало. Святыня имела греческую надпись и изображена была с благословляющим по учению православной церкви Богом ладе нцем.

Главным же достоинством ее было то, что она являлась чудотворной. Она приносила чудесное исцеление паломникам и, тем самым, славу Белыничам. В 80-90-е годы XIX в. число паломников увеличилось настолько, что в 1894 г. в монастырском саду вынуждены были построить деревянную гостиницу.

Как неизвестны точные обстоятельства появления иконы, так же неизвестны и настоящие обстоятельства исчезновения ее… В начале

Великой Отечественной войны она, как и другие шедевры белорусского и мирового искусства, которые находились в здании Могилеве кого обкома КПБ (ул. Миронова, 33), внезапно пропали. Такова официальная версия.

Возможно, икона просто испытывает нас. Она появится вновь только после того, когда мы проявим усилия и возродим тот самый храм, символ и лицо Белынич. Она ждет от нас этих усилий. Ждет, чтобы потом вернуть славу и городу здешнему, и всему здешнему краю. А пока в Белыничах строят другие, новые храмы и освящают их в ее честь…

У Ф. Жудро в его брошюре «Белынический Рождество-Богоро-дицкий монастырь» (1894) есть свидетельство о том, что в день освящения иконы «перед домом Огинских сделана была беседка с триумфальными воротами и сюда была принесена икона».

Таким образом, центром композиции усадебного парка в Белыничах был графский дом.

М. Карпеченко сообщает, что парк занимал территорию 6 гектаров и был разбит на систему квадратов, поделенных аллеями, пересекавшими друг друга под прямым углом. В центре находилась площадка, на которой, по-видимому, и стоял тот графский дом. Прямо напротив него находился пруд.

В западной части парка размещался фруктовый сад.

Что касается древостоя, то преимущество в этом парке было отдано липе.

Научный работник областного художественного музея г. Могилева Р. Антонович в газете «Зара над Друццю» от 19 апреля 1991 г. сообщает, что в 1622 г. виленский воевода и великий гетман князь Лев Иванович Сапега подарил в своем вотчинном имении Белыничи монахам ордена кармелитов четыре земельных участка с мещанскими дворами и огородами и деревни: Церковщину, Тяхтин и Угольщицу.

Через два года монастырь утвердили в Риме. Первоначально он был небогатым и имел деревянный костел. Известность и богатство ему принесла древняя икона Белынической Ильинской церкви, которую считали чудотворной. Экономическому расцвету монастыря способствовал и патронаж двух могущественных родов, которые владели Белыничами, — сначала Сапегов, а впоследствии Огинских.

М. Карпеченко, местный краевед, в газете «Зара над Друццю» от 30 марта 1994 г. сообщает, что в начале XVII в. при кармелицком монастыре действовала типография. Монахи-книгопечатники в основном ориентировались на выпуск литературы религиозного характера. Языками изданий являлись исключительно польский и латинский.

Известны две книги, выпущенные в Белыничах. В 1652 г. тут вышло «Поминальное слово про Т. Сапегу, женку подканцлера Великого княжества Литовского, оршанского старосты, которое сказал комиссар конвентов белорусских кармелитов в Белыничах 22 ноября 1652 года». В 1653 г. вышла книга Бартоломея Гинтара «Месяц, правдивый свидетель на небе человеческой никчемности, в годовщину смерти святой памяти ясновельможного Его милости пана Адама Гератима с Грацева Синявского графа на Шклове и Мыши, писаря польного коронного, Львовского старосты и инш., вызванный и появившийся через Барталамея Гинтара, каноника Каменецкого, прбаща и декана Меджибоцкого в костеле конвентуальном отцов доминиканцев в Шклове. И через того же свидетеля на предостережение людям к печати поданное в Белыничах, в типографии отцов кармелитов при фунда-ции ясновельможного Его миласти пана Казимира Льва Сапеги подканцлера Великого княжества Литовского».

В первой половине XVIII в. деревянный костел и старые помещения монастыря уже не способствовали его славе и богатству. Поэтому на берегу Друти был возведен каменный костел в стиле барокко. С жилым двухэтажным строением его связывала специальная лестница. Величественный, высокий, этот храм стоял в центре местечка и был заметен издали со всех дорог, которые вели в Белыничи.

В 1761 г. был расписан весь жилой корпус монастыря и кос-тел. На сырую штукатурку нано-сили контур рисунка и очень быстро накладывали краски. Фрески писались водяными красками, которые прекрасно впитывались в сырую поверхность грунтовки.

Приходно-расходная ведомость монастыря за 1761 г. свидетельствует о том, что именно в тот год был произведен расчет с художником Иосифом за роспись костела, надбрамных картушей и ряда других помещений. При этом указываются большие по тем временам суммы денег. Так, например, за роспись особых помещений — от 1400 до 1680 злотых. Суммы, выплаченные художнику Иосифу, превышают платежи за любые другие строительные работы.

У Иосифа было два помощника: Шульц и Празор. Тем не менее, все росписи монастыря по своей композиции представляли собой еди-

В 1763 г. новый храм был освящен в честь Успения Матери Бо-жьей. Приором монастыря в этот период был П. Петровский.

В. Л. Насевич в районной книге «Памяць» сообщает, что тогда же Алена Агинская, приложив великие усилия, вернула из Ляхович знаменитую икону, которая находилась там, а конкретнее в Ляховичс-ком замке, аж с 1655 г. Возвращение было обставлено с пышностью, была организована даже коронация иконы.

С этого времени Белынический монастырь кармелитов сделался крупным центром религиозной жизни Великого княжества. Тут постоянно жил папский нунций, осуществлялись торжественные праздники с процессиями. Существовал свой оркестр.

11 апреля 1876 г. костел освятили уже как православную церковь во имя Рождества Богородицы. И уже в марте следующего года учредили второклассный Белынический монастырь. К нему, как сообщает в своей брошюре Федор Жудро, был приписан Тупичевский монастырь, находящийся в городе Мстиславле.

В «Энцыклапедьп псторьп Беларуа» за 1997 г. во втором томе находим сведения о том, что после 1930 г. строение костела приспособили под клуб, а потом под склад. В 1960-е годы храм был снесен. Корпус жилого помещения монастыря взорвали в 1970-е годы.

Некто Н. Дорошенко в районной газете за 25 мая 1994 г. писал, что в окрестных селениях все хорошо знали этот храм. Он никому не мешал. И мог бы, при полной его реконструкции, быть украшением города и только радовать. Белокаменный, он был виден издалека. Даже ночами, особенно когда светил месяц. Своими стенами, двумя башня-ми и величественным куполом он буквально притягивал. И еще он служил маяком для всех путешествующих.

Восстановив эту святыню, мы воскресим не только и не столько памятник старины, сколько свою попранную гордость.

Наследственные права на Белыничи после князя Зборожского перешли к его дочери Барбаре, которую уже после смерти ее матери полячки Дароты Фирлей в 1591 г. стал воспитывать в своем доме отчим — в то время еще подканцлер Великого княжества Лев Иванович Сапега. Последний выдал падчерицу замуж за польского пана Габриэля Тенчинско-го. Будучи совсем молоденькой Барбара умирает. Это случилось в 1601 г.

Не желая выпускать из рук имение, Лев Сапега выкупил Белыничи. Так исконное имение князей Мстиславских перешло в собственность к Сапегам.

Сохранился инвентарь имения Белыничи, датированный 1627 г., когда владелец Сапега сдал имение в аренду пани Кристине Швяй-ковской под залог занятой у нее суммы в 22 тысячи злотых. Из него следует, что в центре местечка в то время располагалась рыночная площадь, вокруг которой мостилось 12 мещанских дворов. От рынка отходили улицы: Виленская. Монастырская. Тетеринская, Крукова, Шихниикая. Татарская. Тайная. Красная. Здесь же, в инвентаре, упоминаются еврейское кладбище («кладовище жидовское») и церковь Святого Ильи (на Ильинской горке). Всего на то время Белыничи насчитывали 861 двор. За рекой Друть находилось предместье Слобода, в котором был еще 41 двор. В местечке действовали две водяные мель-ицы, одна из которых имела 6 колес, а другая — 2.

В 1656 г. помер последний прямой наследник Льва Сапеги — подканцлер Великого княжества Казимир Лев Сапега. Не имея ни жены, ни детей, он в своем завещании щедро наделил имениями родственников. В частности, наследственные права на Белыничи и соседний Тетерин он завещал совместно нескольким наследникам своих двоюродных братьев и сестер.

В результате многих куп ель-продаж, продолжавшихся целых 14 лет, Белыничи в 1675 г. оказались целиком во владении жены кравчего Великого княжества Криштофа Сапеги Алены из Соломерецких, к тому времени уже вдовы.

В 1677 г. в результате разделения имений Криштофа Сапеги между его тремя сыновьями Белыничи достались среднему из них — семнадцатилетнему Андрею. Уже в следующем году этот юноша женился на Яне Хадкевич, а еще через три года умер.

Законным наследником стал младший из сыновей Криштофа — Владислав, который выплатил вдове за наследственное право на это имение 22 тысячи 470 злотых.

В 1685 г. Владислав продал это наследственное право на имение вдове Михаила Кароля Радзивилла Катерине из рода Собеских уже за 300 тысяч злотых.

С 1696 г. фактическим владельцем Белынич стал князь Казимир Доминик Огинский, — правда, только на закладном праве.

В 1726 г. Казимир Доминик Огинский перепродал закладное право на имение Белыничи за 11 тысяч 220 битых талеров Яну Казимиру Лендорфу.

В 1733 г. жена Лендорфа Кристина, будучи уже вдовой, выходит замуж за витебского воеводу Мартьяна Михаила Огинского. Через этот брак Белыничи опять переходят к Огинским.

В 1742 г. от Мартьяна Белыничи переходят к его сыну — Игнатию Огинскому и его жене Алене (его же троюродной сестре).

В 1761 г., когда было завершено строительство кармелиикого монастыря в Белыничах и туда была возвращена из Ляхович чудотг ворная. к тому времени уже знаменитая икона, неожиданно peшили использовать свое право на выкуп Белынич из залога Радзивилты. Инициативу проявил виленский воевода Михаил Казимир, по кличке Рыбонька. Чтобы избежать противоречий в отношении несоответствия суммы, которая за 70 лет в значительной степени потеряла свою цену, он предложил за сделку 106 тысяч злотых в старой серебряной монете второй половины XVII в. Огинских напугало это предложение, ибо по закону они отказать не имели права. Но им хотелось сохранить Белыничи в своей собственности. Поэтому они отказались принять выкуп. И тогда Михаил Казимир Рыбонька обратился в Главный Трибунал. Огинские не явились на судебное заседание. Вердикт был вынесен в пользу истца и уже в январе 1762 г. в Белыничи прибыл судебный исполнитель Яцек Жижемский, чтобы обеспечить передачу имения новому владельцу. Но эконом Франтишек Рабчинский не пустил сто в имение. Неожиданно Радзивилл Рыбонька умер (1762). За решение дела взялся его сын Кароль Станислав, по кличке Пане Коханку. Этому помешал буйный характер, борьба магнатских группировок и вынужденная, в результате этой борьбы, 12-летняя эмиграция. Так что хотя и вполне естественные претензии Радзивиллов к Огинским, тем не менее, закончились ничем. К тому же, в 1772 г. последовал первый раздел Речи Посполитой. Все владельцы имений, присоединенных к России, вынуждены были принести присягу императрице Екатерине II. Что касается Игнатия и Алены Огинских, то они издавна имели самые добрые отношения с российским двором. Княгиня Алена еще до раздела была знакома с Екатериной. Так что проблем на подтверждение права на это имение у них не было.

В 1775 г. Игнатий Огинский умер. Его жена осталась единственной владелицей Белынич. Неожиданно вдова подарила это имение племяннику своего мужа — Франтишку Ксаверию Огинскому. В этот период к имению относились следующие деревни: Мокравичи, Великая и Малая Мощаницы, Алешковичи, Осовец, Заболотье, Секерка, Сермяжанка, Замочулье.

Приехав в Дагду, я направился в костел. Он стоял на заметном возвышении на берегу озера.

Вошел в зал.

У самого входа на левой колонне сразу заметил массивное гипсовое изваяние. Оно изображало в полный рост лежащего на боку человека, очевидно вельможу, ибо он был в камзоле с длинными фалдами, с аксельбантом на левой стороне груди, в кружевной рубахе и в галстуке, на голове красовался парик, а на ногах были сапоги со шпорами. Чутье подсказало, что это скульптура самого Яна Августа Гильзена, владельца Освеи и Даг-ды. Чтобы убедиться, так ли это, следовало прочесть латинскую надпись под изваянием. Я переписал ее в блокнот и направился к ксендзу.

Вскоре надпись была переведена. Даже в дословном, не отшлифованном переводе она хранила одновременно торжественность, нежность и величайшую скорбь. Да, это был Ян Август Гильзен. И, по-видимому, смерть его яви-лась непоправимой потерей для всех, кто его знал. Надпись гласила: «Господу Наилучшему Наивысшему. Здесь лежит Август милый или смертью Ян, который народ и земли увеличил, равно как себе долги, который умер, потому что слишком велико было то, что он оставил. Кем был он и что делал, именем каждым своим обозначил. Умер в год Господний 1767 в день 14 февраля».

Похоронен Август Гильзен в склепе под костелом. Тело его покоится в дубовом гробу. После войны, когда вскрывали нишу и гроб, на груди усопшего нашли крестообразную медную пластину с надписью: за веру,закон и короля.

В небольшом архиве дагдинского костела удалось разыскать кое-какие сведения об этом человеке. Например, что в 1741 году за средства графа было начато строительство Дагдинского костела, освещенного в честь Пресвятой Троицы. В то время в Дагде под покровительством Яна Августа Гильзена господствовали иезуиты, главным лицом среди которых был Микель Рот. Хозяин избрал этого священника своим духовным вождем. По учению Рота, в иезуитских школах допускалось обучать детей бедняков. Вообще, помощь бедным, деятельное милосердие, по учению священника, являлось главным жизненным благодеянием, как бы смыслом самого существования. Сомневающийся в этом был не достоин милосердия Всевышнего.

Ничто не делается просто. Дворцы и парки в Освее и Дагде не выросли по волшебству — от теплого ночного дождика. Для этого даже было бы мало несметных богатств (Шадурские за сто лет не прославили себя ничем, разве что любовью к собакам), нужен был человек талантливый, энергичный, беспощадный к себе. Таким и был Ян Август Гильзен.

На таких, как он, свет отнюдь не щедр. У него имелся дар созидателя; но еще в большей степени он был одарен щедростью. Пример — его школы для бедных. И пусть в милосердии его замешано религиозное чувство, — не это главное. Главное — результат всей жизни.

Нынче о милосердном и рачительном дагдинском хозяине может напомнить старый парк. Он расположен на окраине Дагды, в затишном месте, где целая цепь прудов, а в самой низинной части пробегает быстрая, шумливая на камнях речка. И еще о нем расскажет легенда. Легенда о его смерти. Он умер в Дагде. Говорят, как-то утром в февральский гололед отправился он верхом на прогулку. Выехал как всегда один, без сопровождающих, чтобы объехать обширное озеро Дагда. К полудню его нашли мертвым около дороги в небольшой рощице. Он лежал на боку с закрытыми глазами — будто спал. Лошадь его стояла рядом.

Лошадь могла поскользнуться и сбросить седока. Однако почему тогда не обнаружили на нем следов ушибов или увечий? И почему он оказался в рощице?.. Нет, он умер своей смертью. Видимо, это был его час: почувствовав себя плохо, он слез с лошади и прилег под деревьями. Прилег… чтобы никогда больше не подняться.

Вот и все о дагдинском и освейском хозяине.

Ян Август Гильзен покровительствовал иезуитам, оказывая им значительную финансовую помощь. «Он хотел что-то сделать для местного народа». Согласуясь с его желанием, иезуиты основали в Освее гимназиум (ксендзово училище) с богословско-философским уклоном. На упомянутом возвышении воздвигли одноэтажное кирпичное здание с подвалами и черепичной крышей. В училище принимали детей сирот из крестьян. По духовному завещанию Ян Август Гильзен возложил на своих наследников обязанность содержать 60 таких учеников в двух училищах: в Освейском иезуитском и Забельском (Волынецком) доминиканском; а также вносить ежегодно определенные суммы на помощь нуждающимся крестьянам своих имений.

Ян Август Гильзен умер в 1767 г. и похоронен в Дагдинском костеле. После его смерти фактической владелицей Освеи стала его жена Констанция Гильзен (урожденная Плятер). Выполняя духовное завещание мужа, она за счет своих доходов удвоила сумму, предусмотренную завещанием.

Констанция Гильзен умерла в 1792 г., пережив своего сына Иосифа Гильзена, воеводу минского и члена сената в Варшаве. Этот человек никогда не жил в Освее и не проявлял к ней интереса, уступив фактическое владение освейскими имениями своей матери. Умер он в Риме в 1786 г. Не имея наследников, он еще при жизни юридически оформил (по волеизъявлению матери) передачу освейских владений государственному советнику графу Иосифу Шадурскому, который не только обязался выполнить завещание Яна Августа Гильзена, но и выразил согласие увеличить сумму завещания за счет своих доходов.

Так был создан фундуш Гильзенов-Шадурских, фонд, из которого продолжительное время ежегодно вносилось 5 тыс. рублей на содержание учащихся и училищ при Освейском, а также Забельском монастырях.

Позже, после выселения иезуитов, в здании действовало народное училище, располагавшее несколькими кирпичными постройками и великолепным садом на самом возвышении.

После революции училище расформировали, а постройки и сад передали освейской коммуне, а место это стало именоваться Ленинской десятиной.

Но затем не стало и коммуны. Постройки передали какому-то предприимчивому мужику из соседней деревни. Тот разобрал здания на кирпич. Он был настолько ретив, что раскопал даже подвалы…

Как и полагается монастырскому заведению, гимназиум занимал возвышение, опоясанное кольцом широкой низины; заполненной водой. Рассказывают, двор его был обнесен метровой толщины оградой из кирпича, крытой черепицей, а въезд украшали ворота с узором из кованых прутьев.

Пользуясь сведениями Густава Монтейфеля, узнаем, что Гильзены — выходцы из немцев, из рода де Энкелей, когда-то служили немецкому ордену.

«Род этот принадлежал одному из старых богатых родов из Мархии, откуда он прибыл в Инфлянтский рыцарский орден в самом начале XVI столетия. Янкель зен де Энкель в 1533-34 годах был одним из самых способных командиров Динабурга.»

Монтейфель дает довольно полные сведения о первом владельце Освеи из этого рода — о Еже Миколае Гильзене, который родился в 1692 году.

«Как, читаем в «Календаре 1763 года», человек набожный, работящий и ученый, с ранних лет брался за перо. Эта его способность создала ему приятелей, а позднее и могущественных покровителей».

У него были «многочисленные биографы».

«Начал он приходским ксендзом, кафедральным. Большими его друзьями были Сапеги. Особенно коадьютер виленский, который отхлопотал для него епископство смоленское. И даже договорился со своим братом, регентом литовским, что в случае назначения его епископом смоленским уступит ему какие-нибудь владения в своих землях смоленских, на жительство и в качестве резиденции».

Это обещание было выполнено. Далее Монтейфель сообщает: «Это был епископ честный, придерживался старых правил, понимал свою должность как самоотверженную работу. Когда в 1755 г. в Смоленске была сильная эпидемия, он поспешил туда, чтобы терпеть вместе с паствой.

Отдал свой фольварк краславским миссионерам под семинарию. Был проповедник также красноречивый, как и писатель. В своем белокаменном дворце в Освее он написал несколько теологических книг, в том числе книгу «Духовная война», которая издавалась шесть раз. Уставший и сломленный работой, Ежи Миколай Гильзен, наконец, захотел покоя. В июле 1763 г. отказался от епископства и последние годы жизни посвятил молитве.

Умер в 1775 г. в Варшаве в возрасте 82-х лет.

Сердце этого честного мужа, засушенное после смерти, до сих пор сохраняется в костеле освейском. Там же должны быть погребены его останки. Ибо администратор названного костела ксендз Добровольский нашел на чердаке камень-песчаник со следующей латинской надписью: «Здесь покоится Гильзен Смоленский». Над надписью вырезан герб Гильзенов со следующими аксессуарами: кардинальским капелюшем, митрой, постарелом (посох епископа) и орденом Святого Станислава. Камень этот, который должен был увековечить память этого честного сановника, был наверняка вмурован в костеле, откуда его человеческая бессовестность выгнала на чердак».

Монтейфель также упоминает о металлическом сосуде, в котором хранилось засушенное сердце Гильзена. Этот сосуд показывали, когда служили за упокой души этого человека.

Увлеченный всецело духовной и писательской деятельностью, епископ не уделял внимания хозяйственным делам своих освейских владений и настоящим хозяином их был его младший брат «Его Высокая милость пан Ян Гильзен воевода минский», личной резиденцией которого была Дагда.

О Яне Августе Гильзене Монтейфель сообщает следующее:

«Их отец Шамбелан Еже Гильзен 19 мая 1721 г. передал права наста-роство мариенгаузское своему очень молодому сыну Яну Августу. А Карл Шестоковский, нотариус инфлянтский, оформил эту передачу. 11 августа 1729 г. этому же Яну Августу по приказу короля уступили владения Окры Янушевичи, а того же дня уступил Туленмуйжи Ян Шадурский, подчаший инфлянтский. Спустя некоторое время, Янушевичи вернулись в Окры, а Шадурские уже никогда не вернулись в Туленмуйжи.»

Ян Август Гильзен был образованный человек, «хронист, историк, летописец Инфлянт». Так же, как и его брат, епископ, увлекался литературным творчеством. Его перу принадлежала книга: «Хроника Инфлянт Польских».

«Не только в ученых кругах стремился отличиться Ян Август Гильзен, но и в деяниях. Он хотел что-то сделать для местного народа. В те времена в польских Инфлянтах жил еще народ непросвещенный и почти дикий. Хотя они и считались христианами, но далеки были от христианства. Народ этот имел свой собственный язык и дивные варварские предубеждения. В религии его господствовали грубые суеверия и верования, оставшиеся еще с языческих времен. Поклонялись липам и дубам, ужам и змеям. Народ этот иного происхождения, чем шляхта, еще раньше заселял эту страну и представлял собой, может быть, самых первых жителей этой новой отчизны Гильзенов. Для него и хотел оставить память коштелян.»

Одной из них является дорога, насыпанная в озере вдоль всей береговой линии усадьбы. Она представляет собой длинную и узкую (шириной в две повозки) косу. Еще сравнительно недавно она имела ухоженный вид и была соединена в местах разрывов (оставленных для того, чтобы могли пройти лодки) мостами. Версий о том, для чего нужна была эта насыпь, достаточно. Однако настоящего ответа нет. Возможно, ее соорудили для того, чтобы не гонять на пастбище скот перед зданием дворца. Теперь эту земельную полоску в озере трудно назвать «дорогой»: в отдельных местах она размыта, а кое-где сплошь затянута кустарником. Забывать замыслы предка — все равно, что не прислушиваться к мнению старших. Сие есть признак деградации культуры. Сегодня вопрос о необходимости окружной дороги в Освее просто наболел. Коров в городе гоняют по асфальтированным улицам, через центр. Животных, ясное дело, не особенно расстраивает такое обстоятельство, — напротив, они даже рады потереться об угол клуба или подкинуть блинок-другой под окно горсовета. Ну а как же люди?

Меня сильно удивило, когда здешний широкий, заросший камышом канал, рассекавший город на две части, назвали «ручьем». По дну его действительно протекал ручеек. Тем не менее, очевидно было искажение между сиим названием и тем. что на самом деле представляло собой это вытянутое углубление. Без подсказок историческую суть города «прочесть» сложно. Я бы скоро свыкся с необычным ручьем, если бы не подсказка повидавшего виды археолога Савицкого. Ученый, убежден, что канал в древние времена, когда вода в озере стояла выше, был заполнен водой, и по нему ходили суда — большие торговые лодки — с товарами из городов по берегам Западной Двины и Балтийского моря. Суда могли заходить в центр города. В широкой части канала была устроена пристань; на этом участке его русло представляло собой треугольник: оно как бы врезалось длинным клином в береговой мыс, клин суживался ближе к тому месту в центре города, где был мост. Малые лодки проходили под мостом и могли уйти за город вверх по каналу. Древняя Освея располагалась по обе стороны этого рукотворного сооружения.

Рядом с пристанью на озерном мысу в старой части города просматриваются контуры рва, который некогда был заполнен водой и полностью отделял мыс от суши. Здесь могло быть расположено мощное замковое укрепление. А такие свидетельства имеются. Долгое время упоминание об Освее были связаны с договором между польским королем Александром и великим князем московским Иваном III. Но вот в исторических материалах находим следующие сведения: «По иллюстрации 1599 года Режицкий замок имел смежные границы с замками: Люцинским, Освейс-ким, Динабургским, Крейцербургским, Мариенгаузским». Упоминаются только рыцарские замки Ливонского ордена. Из этого следует, что в конце XIII века в Освее был замок. Более неясным является вопрос: где он стоял, в каком конкретно месте? На мой взгляд, самая примечательная улица в этой версии — Себежская. Она проходит через вершину обширного холма, расположенного на приозерном лесу. Сей холм с одной стороны окружен озером и бывшим каналом, а с противоположной — низиной, где нынче центральная площадь. Замок находился на вершине мыса и стоял как бы в стороне от вытянутой вдоль длинного канала деревни.

Исполнен он был в ранних классических формах.

Возвели его на небольшой насыпной горке, в которой по всей площади застройки были спрятаны подвалы. Эту особенность диктовала высота грунтовых вод.

Двухэтажный дворец, в пять корпусов и с четырьмя широкими галереями, имел сложную внутреннюю раскладку. Необычная, по нынешним представлениям, толщина его стен была вызвана отнюдь не страхом хозяев перед пресловутыми «врагами». К этому понуждал элементарный практический расчет. Стены были сплошь унизаны, будто человеческое тело капиллярами, широкими дымоходами. Обогрев залов и комнат производили на первом этаже с помощью больших каминов. Основными украшениями помещений являлись пилястры и ниши. Центральный зал — Голубой, из которого в две противоположные стороны «смотрели» по три высоких окна, был украшен круглыми колоннами.

Как и для планировки парка, для дворцового здания характерна была абсолютная, продуманная до мелочей симметричность. По-видимому, проект разрабатывал великий и наивный педант. Может быть, именно за эту милую простоту, логичность и лежит наше сердце к старине. По крайней мере, в ней, этой простоте, очевиден талант и высокая мудрость.

Здесь все делалось по трафарету, известному со времен раннего дворянства. Одним из каналов основатели усадьбы оградили себя от деревни. Перед самым дворцом он был расширен в длинный пруд, заканчивавшийся первой дамбой. За дамбой вода уходила в озеро.

Кроме того, со стороны деревни усадьбу окружала высокая кирпичная ограда, растянутая на несколько километров.

И все же не только обводной канал и ограда являлись главными порубежными «охранниками» освейской усадьбы. Почти все примыкающие к ней земли были засажены фруктовыми садами, где были поселены садовники и сторожа. В свою очередь к садам примыкали территории конного завода и иезуитского костела с монастырем и госпиталем.

Ближайшей к городу была входившая в состав парка территория так называемой Оранжереи, где располагались Гончарная, Парники и Сад.

К обводящему территорию парка каналу примыкали другие каналы. Вода в них была такой же прозрачной, как и в озере, ибо каждую весну ее спускали, а пруды и каналы чистили; кроме того, берега прудов были зацементированы. В некоторых местах на каналах оставлены островки, на каждом из которых обязательно высажено дерево. Можно представить, сколько имелось мостов и мосточков на этой сплошь изрезанной водными преградами территории. Один из таких мостов вел к горке с названием Лыска — в южной части парка.

Далее еще один мостик, уже через ручей, выводил на горку, не отличавшуюся высотой, но интересную своей плоской вершиной, напоминающей круглую сцену, и еще тем, что вокруг нее высажены лиственницы. Сохранилось пять старых лиственниц. О назначении сей горки теперь можно только гадать. Обилие битого кирпича наводит на мысль, что на возвышении стояло какое-то строение. На мой взгляд, площадка обнесена была по периметру колоннами. Это мог быть или летний театр, или открытый павильон для музыкантов, или арка, обозначающая вход в соседний парк. Куполом этому сооружению служил… полог высоких лиственниц.

Это был пейзажный парк. Здесь все имело смысл и значение — любое дерево, возвышение, поляна. Главным достоинством его являлись ручьи. Они придавали этому окультуренному месту естественность. На их берегах, особенно в местах пересечения с дорожками, я видел множество камней. Очевидно мостики имели каменные опоры.

В дальней части парка обводной канал напоминает настоящую речку. Рядом с ним еще «читается» неширокая традиционная для старых парков тополиная алея. Деревья здесь посажены так густо, что представляют собой нечто вроде гулливерова тына. Иные из них уже рухнули от собственной тяжести, обнажив вместе с дерном могучие корни. В этой особенно заброшенной части парка, в самом глухом и затаенном месте, есть еще одна небольшая горка. Называется она Собачье кладбище. Существует легенда, что когда-то на ней стоял памятник собаке — черная каменная глыба с надписью на польском языке.

Канал, охватив длинной дугой парк, вливался во второй пруд. На стоке этого пруда была возведена вторая дамба, державшая уровень воды большинства каналов парка. Рядом с дамбой была устроена деревянная мель-ница, работавшая на воде. Шлюзы на ней открывали только во время мола.

Два усадебных пруда, расположенных по обе стороны дворца строго на одинаковом расстоянии от него, имели абсолютно равные форму и размеры. Вокруг первого была проложена гравийная дорога, представлявшая собой круг. На пути ее стояли два моста. Во время визитов гостей на «круге» устраивали скачки.

Между зданием дворца и вторым прудом на открытом значительном пространстве разбит был большой, по площади с футбольное поле, цветник. До сих пор ходят легенды о плантациях маргариток на нем, аромат которых буквально хмелил тамошних работниц.

Часть парка, ближайшая к дворцу, была открытой, солнечной. Здесь каждое дерево являло собой композицию.

И наоборот, за вторым прудом парк напоминал настоящий лес, со всеми полагающимися ему «таинствами» и «звуками».

Эти два парка отличались и обустройством. Первый — со своими каменными мостками, беседками, гравийными дорожками и цветником — имел вид ухоженного городского парка. Второй старались обустроить «под природу»: мостики здесь были деревянные и узкие, из бревен, под каждым имелся брод, чтобы водный рубеж можно было пересечь верхом на лошади; здесь по замыслу устроителей парка можно было побыть наедине с природой, послушать плеск ручья, пение птиц и даже… рык диких зверей. Этот участок парка назывался Зверинец, в глубине его была яма, разделенная на вольеры, где держали волков, медведей, кабанов, лосей.

Свое существование старый парк прекратил после изгнания из Освеи последнего его хозяина. С тех пор он не восстанавливался… Признаем, в статическом состоянии, без должной помощи, гибнут любые человеческие творения — тем более парки, где ничего не может быть случайным, исполненным зря и где все без исключения требует человеческой любви и заботы.